Российская техника в Украине, 2022. Александр Ермоченко / Reuters
Российская техника в Украине, 2022. Александр Ермоченко / Reuters
19 мая 2022

«Заткнись, иначе пристрелю». История белоруски, которая оказалась в плену у российских военных

  • Facebook
  • Twitter
  • Telegram
  • VK

Белоруска Алина, находясь в Украине, вместе с родными попала в плен к российским военным. Несколько дней ее муж не знал, жива ли она, пока девушка не написала, что их освободили бойцы украинской армии. Ей удалось добраться до западной Украины, а оттуда выехать в Варшаву. Ее рассказ опубликовал портал Zerkalo.io.

Материал был опубликован на портале Zerkalo.io 1 апреля 2022 года

Алине сейчас 22 года, Михаил старше ее на несколько лет. В 2020 году ребята поженились, а через несколько месяцев уехали из Беларуси, спасаясь от уголовного преследования по политическим мотивам (по этой причине имена героев изменены). Сначала пара жила в Украине, оттуда переехала в Польшу.

Летом 2021-го Алина вернулась в Украину: были неотложные дела, которые требовали ее длительного присутствия там. Война застала девушку в Луганской области, где живет семья ее тети. 25 февраля, по словам Алины, регион начали обстреливать сильнее, и она уехала в Харьков: думала, что там безопаснее, к тому же в местном консульстве Польши находился ее паспорт, который она сдала незадолго до войны, чтобы продлить визу.

Дорога из Харькова. «Нас начали обстреливать»

Через несколько дней туда же приехала ее тетя со своим 14-летним сыном, но город бомбили, и семья решила выбираться оттуда. Они с трудом нашли машину и 7 марта покинули Харьков. Ехали с окнами, закрытыми шторками, под звуки взрывов и выстрелов.

—Это было очень страшно: ты боишься, что может прилететь в твою машину. Мы забрали с собой вещи из бомбоубежища, на заправке сняли деньги с карты, чтобы заплатить водителю, купили воду и продукты на пару дней. Двигались через леса, заброшенные деревни, блок-посты украинских военных.

Ехали в сторону Полтавы. Раньше дорога туда от Харькова занимала чуть больше двух часов — семья Алины провела в пути сутки, так и не добравшись до города. Украинские военные, вспоминает Алина, предупреждали об опасности на дороге и просили останавливаться во время комендантского часа. После одного из блокпостов девушка написала мужу: «Нас начали обстреливать. Вояки нас спасли, отвезли в бункер». Эти фото, сделанные в том бункере, — единственные, что она смогла отправить мужу из этой поездки.

Фотографии из бункера. Источник: личный архив героини

Ночевали в деревне Карпиха Полтавской области. Утром продолжили путь. Машина свернула на грунтовую дорогу. Как дальше ехали, девушка вспомнить не может: связи не было, за дорогой по онлайн-картам не проследишь. Помнит только, что проехали по лесу минут 20, а потом водитель резко затормозил. Дальше Алина рассказывает в слезах.

— Нас развернуло. Подскочили военные. Они начали вытаскивать нас из машины, наставили оружие, сначала сказали лечь лицом в землю, потом подняли, надели на голову то ли мешки, то ли пакеты, сказали не издавать ни звука, иначе пристрелят. Завели в машину, она очень сильно гудела, и так мы ехали часа два. По ощущениям — по лесу: машина сильно прыгала, видно, на ямках.

В этот момент я попрощалась с жизнью. Морально уже, знаете, подготовилась к тому, что нас сейчас куда-то привезут, пуля в лоб — и мы просто там останемся, никто даже не будет об этом знать.

Это такой адский страх — тебя трясет, все внутри переворачивается. Было страшно даже слово сказать этим военным — мы все ехали молча. Я задыхалась, было мало воздуха: мы дышали с перерывами, потому что страшно, потому что ты сидишь и плачешь.

Алина вспоминает, что слышала, как рядом плакал ее двоюродный брат, сын тети.

— У него, знаете, был большой стресс еще в Харькове: на их приезд в бомбоубежище очень резко отреагировали люди, потому что тетя — гражданка России, хоть и живет давно в Украине, на подконтрольной Украине территории, замужем за украинцем. Это задело какую-то женщину, и она накинулась на тетю, сильно толкнула ее сына. Он тогда очень испугался, а тут эта ситуация. Я слышала, как он шмыгал носом, но старался плакать тихо, беззвучно. И мы все сидели в шоке от ужаса. У нас текли сопли, лились слезы, но вытереть, втянуть в себя все это мы не могли — было страшно издать хотя бы звук.

В плену. «Когда кто-то из детей плакал, они заходили и орали: “Заткните своих утырков!”»

— Когда машина остановилась, нас вывели, у всех забрали телефоны (у меня каким-то чудом остался), деньги, завели в какое-то помещение, со всех по очереди снимали эти мешки и каждого швыряли туда, как какую-то вещь. Я открыла глаза, услышала детский плач и увидела силуэты людей. Там были только керосиновые лампы, и толком ничего нельзя было рассмотреть. Люди сами не знали, где они, что происходит. Некоторые только рассказали, что пробыли там около трех суток до нашего приезда.

Военные, которые их остановили и захватили, были российскими.

— Я поняла по их говору, диалекту — знаю, как говорят в России. Все они разговаривали одинаково. И потом, когда нас вытащили из машины, мы заметили форму. Муж тети — военный, сейчас воюет, поэтому она знает, как выглядит украинская форма. А это были российские войска. Ну и на бронированной машине я видела знак «Z».

В помещении, как смогла посчитать девушка, находилось около 60 человек. В основном женщины и дети, было пятеро или шестеро мужчин. Так она описывает место и быт:

— Это как заброшенная землянка, катакомбы какие-то, точно в лесу. Пол — земля. Сырые, заплесневелые и очень старые бетонные стены, полукруглый потолок. Места было очень мало — мы сидели друг на друге.

Очень холодно, сильно замерзали ноги, люди снимали куртки, кофты и отдавали детям, старались их больше укутать, а сами прижимались друг к другу, чтобы было теплее. Вместо туалета у нас было ведро, утром его выносили военные. Спать в этом всем было невозможно.

Все наши продукты и вещи остались в машине. У нескольких женщин было немного еды в сумках, и всю ее отдавали детям. Военные приносили пятилитровые бутыли воды. Это все.

Очень хотелось есть. Организм ослаб, когда я пыталась подняться, начинала сильно кружиться голова. У меня была температура (я заболела еще в Харькове, а лекарств в подвале, где мы сидели, не было). Осенью я тяжело переболела ковидом, из-за осложнений сильно болела нога, поэтому я не могла двигаться, чувствовала адскую боль. Это было ужасно. Все опустили руки и не надеялись, что нас освободят или мы выживем.

Обугленный российский танк, Киевская область. Источник: Reuters

Военные, по словам девушки, ничего им не объясняли:

— Они заходили к нам каждые часов пять, светили по всем фонариком — может, проверяли, никто ли не выбрался. Заходил один, еще двое стояли [на входе] с направленными на нас автоматами. Когда было очень шумно или кто-то из детей плакал, они заходили и орали: «Заткните своих утырков!» Требовали, чтобы была тишина. А мы и не разговаривали — было страшно. С нами сидел мальчик лет трех, он не мог говорить, остальным детям на вид было от 7 до 15 лет. Взрослые пытались найти им занятие. Когда заходили военные, дети прятались за спины матерей. Они знали: если входит дядя — плакать нельзя. От этого всего у меня разрывалось сердце: сидишь и видишь, как плачут эти дети, думаешь: за что? Ну вот за что? Дети ведь вообще ни в чем не виноваты!

10 марта в 14:16 по Киеву у Алины получилось отправить мужу единственное сообщение: «Мы в плену».

— Связи не было, единственное что — мы нашли какую-то выемку, где появилась буквально одна палочка интернета. Хотелось написать мужу, что я его люблю, что буду с ним рядом, даже если меня не станет. Я успела написать, что мы в плену у русских, мы еще созвонились на несколько секунд, и связь пропала. Но тогда хотя бы появилась надежда, что нас спасут — хотя бы кто-то знает, что с нами, где мы примерно можем находиться.

Живой щит. «Нас выстраивали в шеренги, от матерей отрывали детей»

Сколько времени Алина с близкими провела в подвале, она не помнит: на улицу никого не выпускали, в помещении было темно, время отслеживать было невозможно. Приблизительно его подсчитали сообщениям мужу: утром 9 марта Алина попала в плен, а о том, что их освободили, написала ему 14 марта в 03:29 по киевскому времени.

Перед тем, как людей освободили, российские военные, по словам девушки, использовали их как живой щит.

— Мы уже читали о таких случаях в новостях, и я была, наверное, морально к этому подготовлена. Пока мы были в этом подвале, я думала, что нас могут убить, пустить на заминированные территории, поджечь. Когда нас быстро вывели оттуда, был вечер. Военные были в масках, как у ОМОНа, я видела у некоторых в глазах страх, но у многих — бешеную ярость.

Нас как щенков вышвыривали на улицу. От матерей отрывали детей и ставили в начало колонны.

Когда женщины требовали отдать им их детей, военные кричали: «Заткнись, сука, иначе пристрелю». Требовали, чтобы все молчали: «Если будет хоть один лишний звук — ты словишь пулю». Нас выстраивали в длинные шеренги: первыми — дети, за ними — женщины (мы с тетей стояли во втором ряду, прямо за детьми), последними шли мужчины. Нам сказали идти вперед. Военные встали за нами. Сколько их было, я не знаю: нам сказали не оглядываться. Маленькие дети даже не плакали — они издавали звуки, знаете, похожие на щенячий вой. И это было самое жуткое: хотелось просто закрыть собой этого ребенка, и уже было все равно: застрелят или не застрелят.

Алина не слышала, чтобы сзади ехала какая-либо военная техника. По ее словам, бронированные машины, которые она видела, остались на той временной стоянке.

— Мы шли очень медленно. Меня с двух сторон держали, потому что мне было тяжело передвигаться, болела нога, сама я бы даже не дошла. Остальные люди были и физически, и морально истощены. У нас у всех было ощущение, что нас ведут на смерть. Потом мы услышали взрыв. Все от страха присели, но нас заставили встать и идти вперед. Мы уже поняли, что что-то начинается.

События дальше Алина описывает как перестрелку между украинскими и российскими военными.

— Мы прошли еще, может, метров 500, услышали первый выстрел, а дальше — все как в кошмаре. Начали стрелять. Помню, я упала, накрыла собой мальчика лет восьми. Я уже понимала, что сзади идет бой. Женщины точно так же закрывали собой детей. Дальше я ничего не видела. Какой-то мужчина резко крикнул: «Сука!». Я услышала его стон, а потом тишину. Наверное, его ранили. Через пару человек от меня женщина успела ребенку прошептать, что ее ранили. И дальше состояние такое, знаете, как будто ты теряешь сознание, ничего не осознаешь. Дети жутко плакали. Я даже не знаю, какими словами это все описать.

Скорее всего, как предполагает Алина, это украинская армия стреляла по российским военным.

— Стреляли как будто издалека, где-то позади нас. Я не могу все это описать, все было как в бреду. Но стреляли точно сзади, спереди в нас никто не стрелял. Военные, которые вели нас, кричали: «Встаньте, суки!», но потом как будто рассредоточились, резко все затихло. Где-то слышны были тяжелые машины.

Потом к нам подошли украинские военные: «Вставайте, не бойтесь». А мы закричали! Испугались: подумали, что это россияне и в нас будут стрелять.

Военные просто поднимали женщин, одна из них кричала: «Не трогайте меня, у меня ребенок!» Мы просто не понимали, что это уже наши, что все закончилось.

На самом деле понять было легко: эти военные говорили на украинском языке.

— Они стали подходить к нам, подавали руки, помогали встать, детей брали на руки. Помню, я не могла встать — падала, и меня в машину понесли на руках. Туда по очереди сажали людей, которые были со мной. Когда всех завели, тетя спросила, где мужчина, который был с нами, водитель, мы описали его синюю куртку. Нам сказали, что он погиб. Двум раненым женщинам, когда нас привезли, помогали военные врачи. У одной задело плечо, второй попало в живот — ее куда-то увезли.

Российское военные, которые вели пленных к месту перестрелки, вероятнее всего, погибли.

— Когда нас поднимали, я видела, что эти военные лежали. Это были трупы, как я понимаю. При свете фар я видела тело парня, на вид, может, не больше 25 лет. Я видела много крови. Было жалко их. Хоть ты понимаешь, как они к тебе относились, но чисто по-человечески — видеть трупы людей, настолько молодых, ужасно. Понимаешь, что у них есть где-то семьи, матери. Да, это война, она не щадит никого, но это все ужасно.

В (относительной) безопасности. «Не переживайте, у нас тоже семьи»

Место, куда привезли людей, Алина описывает как военно-полевой лагерь в лесу. По ее словам, там всех осмотрели, отвели в большую палатку.

— Нам дали попить, детям военные приносили сладости, фрукты, у кого что было. Там лежали матрасы, но поспать за все время мне удалось, может, часа два. У какого-то украинского военного я попросила зарядку (она так и осталась у меня), смогла написать мужу. Свет там был не всегда, но иногда мне давали зарядить телефон портативной зарядкой. Все пытались написать родным и сказать, что они живы. Украинцы не объясняли, что произошло, просто успокаивали нас. Говорили, что за нами приедет автобус, всех завезут на вокзал в Полтаву и посадят на эвакуационный поезд.

Из лагеря людей вывезли через несколько дней утром, вспоминает Алина. Автобусы сопровождали военные.

— Они нас успокаивали: «Не переживайте, у нас тоже семьи. Мы скоро победим, и вы все сможете вернуться домой». Но все равно было страшно — мы боялись, что все может повториться, что нас обстреляют, что украинские военные тоже выставят нас живым щитом. Хотя мы видели, что отношение к нам нормальное, что с нами обращаются по-человечески. В Полтаве нас посадили на поезд до Львова, оттуда я добралась до польской границы. Я выдохнула и поняла, что все закончилось, только когда была уже на польской стороне. Это было 19 марта. Меня встретили муж и его друг.

Вокзал Львова. Источник: Reuters

Дома. «Иногда хочется вернуться туда, взять ружье и пойти воевать самой»

Мы говорили с Алиной в конце марта. Хотя к этому времени девушка уже больше десяти дней была дома рядом с мужем, она никак не может отойти от произошедшего.

— Мне все еще тяжело. Есть не хочется. Когда засыпаешь — перед глазами все, что происходило, снятся жуткие кошмары. Поспать получается час-два. Нон-стоп читаю новости, пишу родным, узнаю, живы ли они. Так — сутками. В Харькове мне не успели открыть визу, оттуда мой паспорт отправили во Львов, там я забрала его без визы. Поэтому сейчас нужно разбираться с легализацией в Польше. Я не знаю, разрешат ли мне остаться, и это все морально убивает.

Война на этом для Алины тоже не закончилась. Ее родные, тетя с сыном, не поехали с ней — остались в Полтаве, а оттуда на эвакуационных автобусах отправились домой в Луганскую область.

— В Украине воюет ее муж, и она не хочет уезжать. Сказала: «Что будет, то будет». Я уехала, но в Украине — дорогие мне люди, которые переживают весь этот ад, сидят в подвале. Иногда хочется вернуться туда, взять ружье и пойти воевать самой. Иногда это отпускает, но на днях тетя позвонила и сказала, что ее муж был ранен. Он и его сослуживец не выходят на связь уже шестые сутки, мы не знаем, где он, жив ли вообще.

Я созваниваюсь с ними и слышу, как где-то там стреляют, а они сами боятся каждого шороха. У них нет еды, денег, что-то купить в магазине — проблема. Они там просто в котле. От их города почти ничего не осталось. Они говорят: «Алин, молись за нас, мы живем, пока есть силы». И кажется: лучше бы я была там, я могла бы их обнять, просто находиться рядом. Врагу не пожелаешь все это пережить. Не знаю, как с этим всем жить дальше. Наверное, все эти воспоминания и боль со мной уже навсегда.

  • Facebook
  • Twitter
  • Telegram
  • VK

Читайте также